Tal Cual

Почему сакрализация серий о супер-героях — плохо

• media-savvy
• 26.09.202530.09.2025
• 4

В ранней истории комиксов психологи и педагоги обнаруживали большой потенциал их как обучающего средства коммуникаций, поэтому комиксы служили цели продвижения науки и технологий, как позитивной силы. Но широко-распространённые опасения по поводу жестокости и историй ужасов в графических работах, особенно после издания Фредерика Версэма «Принуждение невинной», поставили точку на данной патетике, выследив факты разрушения умов и морали подрастающей молодёжи и послужив уроком для будущих поколений в необходимости верить проверенным источникам информации и живым примерам культуры. И хотя после нескольких заседаний в Сенате США была созвана организация, контролирующая контент выпускаемой продукции, многие до сих пор не могут осознать действительный урон психике людей, соединяющий супер-возможности и физическое давление в палитре тем комикс-индустрии.

Вопросы к сверхчеловеческой личности могли бы слишком двусмысленно реализоваться в культурном образчике деятельности сферы развлечений. Поэтому было бы резонно познакомиться с религиозной точкой зрения на вопрос, не прибегая, конечно, к Ницше, слишком долго подбиравшего нужный аттитюд. Согласно выдержке Уильяма Джеймса из «Многообразия религиозного опыта» вопрос был уже конфликтным ещё даже до появления Ницше, и уж тем более комиксов. «В современном трансцендентальном идеализме,  – возьмём хотя бы учение Эмерсона, – понятие Бога расплылось в отвлечённости. Не конкретное Божество, не сверхчеловеческая личность, а имманентная божественность в самих явлениях, духовная сущность вселенной является предметом культа в этом учении. Значение известной речи в Дивинити-колледже в 1838 году заключается в откровенном признании такого преклонения перед отвлечёнными законами».

«Эти законы, – говорил Эмерсон, — воплощают себя сами, без чьего-либо посредства… Творящий доброе тем самым возвышается. Падение грешника заключается в самом его грехе. Отвращающий лицо свое от неправедности одним этим обращается к праведности… одним Духом, [которому] – в разных его проявлениях, мы даём имена Любви, Правды или Добра; у Океана много имён, смотря по тому, какие берега он омывает… человек отходит от этих берегов… для него становится всё менее и менее доступным общение с Высшим, и наконец его падение завершается смертью».

Однако дабы не впадать в непреднамеренный религиозный экстасис перед явлениями природы, стоило бы уразуметь хотя бы на короткий миг на протяжении горизонта планирования санкционированных действий в решении задач предметной области одну вещь. Человеку нашего времени свойственно больше полагаться на других перед решением проблем, а во времена Эмерсона ситуация определённо была другой. Точно по такой же логико-причинной связи происходит зависимость от наделения сверхъестественными силами явлений природы или супер-героев результатов наших плодов деятельности. Если бы мы наделяли кого-то сверх-способностями в нашем обществе, пострадала бы вся логическая конструкция, т.к. мы не должны в первую очередь затемнять свои личные силы, собственные ресурсы перед другими. Прогресс всё так же верит в эволюцию. Но может ли природа дать нам гарантированный ответ на вопрос, насколько сильны запасы её производимой только ей компоненты пользы, в пределах данной дискуссии не нашлось бы свидетельствований. Хорошим бы решением было тогда использовать в нашем дискурсе примеры из несколько других областей. Насколько это можно убедиться у Уильяма Джеймса, «рост либерального движения в христианстве служит наглядным доказательством его целесообразности». Да и вопрос о поиске идеалов, соответственно конструкции, проповедовавшейся Новой Мыслью в XIX-ом веке, возвещавшей их великое значение для практической жизни, отпал бы сам собой с официальным приходом этого самого либерализма. Таким видится главная преграда в возвеличивании способностей супер-менов перед глазами зрителей в кино.

Впервые, кстати, отход от идеализма видится в Древней Греции. В их мифологии чётко сохранились указания на опаску, которую проявляли Боги перед такой категорией, как Рок. «Где-то на краю света сидят три мойры – богини судьбы – и ткут нити жизни. Только они знают веления Рока. Мойра Клото прядёт жизненную нить. Мойра Лахесис вынимает жребий, а мойра Антропос заносит в свиток судьбы запись неизбежного. Можно умилостивить и уговорить человекоподобных богов, но неумолимы мойры». Не только Боги не были в высшем смысле бесстрашными идеалами, но и сакральное уподоблялось рутинным действиям членов греческих страт или прочих тихих трапезников, не только не принижая дела и отношения к ним человека, но и ставя его на ступень важного лица, вводя в какое-то положение уже.

Функции религии в этой области, исследования следов сакрального в обществе, в новейшее время, как утверждал Э. Дюркгейм, может заменить идеология, что было характерно, кстати, для советского государства. Разве правильно, что освобождённый от всякого идеологического давления человек, должен воспринимать нормы морали лишь как помеху его личному успеху? Не секрет, что многие т.н. «новые русские» стали таковыми во многом благодаря тому, что их не сдерживали на пути к богатству никакие моральные ограничения.

Один из наиболее распространённых типов поведения в кино жанра-action, когда кавалер приглашает девушку на свидание, заключается в том, что обычно герою достаточно только сказать коронную фразу «Давай, пойдём в кафе сегодня вечером», чтобы отношения уже стали завязываться, и всё повернулось в его сторону. Сложно сказать, связано ли это с каким бы-то ни было легкомысленным поведением героя и/или героини, но вероятность того, что в периоды именно озабоченности устремлением к личному успеху что-то внутри людей не даёт им более деликатно устраивать отношения, также как и проявлять разборчивость в романтических отношениях.  Но ограниченность проявлений чувств при приглашении на свидание, без упоминаний места или времени или какой-либо знаменательной детали, дающей связь происходящим событиям, в кино, скорее всего, говорит о заострённом слишком сильно внимании к проведению встреч, достижению договоров и прочим, не несущим высшую цель в цепи долженствования внутри людей и их мотивах, вещам.

Ещё один пример невероятного лицемерия в том, что при распространённом клише, если девушка получает магические силы, является колдуньей или членом группы супер-героев, то какой бы деятельностью она не занималась, вплоть до бухгалтера, специалиста высоких технологий или банкира, у неё всегда красивое лицо, чтобы к презентабельности не было вопросов. Это вносит долгую вереницу затруднений в прояснение вопросов того, что если девушка обладает магическими силами или просто высокими способностями обрабатывать информацию и продвигаться по службе, – она всегда красивая, потому что её сделала такой её экстрасенсорика, или же брали просто специально кандидатов с хорошей внешностью. Из-за этого в реальной жизни происходит приблизительный уклон в представлениях в сторону того, что у женщин красота = интеллект. Конечно, кинематографисты до сих пор не научились снимать реалистичное кино о трудовых отношениях. Хотя, допустим, среди героинь в лентах Голливуда мерцают такие, как Скарлетт Йоханссон, играющая «Чёрную Вдову», которая в бытность свою шпионкой приучилась совмещать много разных дел, поэтому легко сойдёт за аферистку. Разнообразие видится в её репликах, когда она сходу отвечает на разные обвинения.

Но и сам факт того, что женщины, работающие в фильмах о супер-героях в разных секретных лабораториях, в основном, молодого возраста говорит также о том, что в глазах общественности никакого внимания не придаётся тому, что опыт в научной сфере даётся с годами. Сложно представить себе, что девушки были бы заменены в таких визуальных работах женщинами за 40 лет, но сакрализация достигает своего апогея в данном пункте, возвеличивая крайне неочевидную вещь. Чтобы это могло быть? Может быть, делая ставку на сильных женских персонажей, люди в Голливуде показывают творческому сообществу другую сторону науки в надежде вдохновить новых персонажей? И действительно, в некоторой условной Вселенной, возможно, присутствие женщин, как учёных в кино и на телевидении, является предвестником перемен после переноса данной проблематики на экран. Но кто от этого выигрывает: женщины или учёные?

Как вопрос духовности самовоспроизвёлся в лентах о супер-героях?

Вопрос раскрытия духовного в художественной культуре предстает как через диалог о сакрализации тем работы искусства, так и через вопрос социальной значимости и отражения наиболее острых тем в них. Т.к. серьёзная диалектика вызвала бы настоящий шквал на корабле, учитывая как много бы ищущих аудиторию талантливых художников осталось бы за бортом, лишь имея первые контракты с галереями, но не имеющие возможность пройти серьезную подготовку, стоило бы выделить из этого наиболее разумное ядро. Действительно сакрализация знания художественной культуры пока не привлекала внимания круга общественности вопиющими там сценами из религиозных обрядов, иль чудотворной силой картин, одно прикосновение к которым исцеляло бы все недуги. Так что, так или иначе, вопрос актуальности культуры и искусства является приоритетным, в объяснении своих контуров задач исчерпывающим при корригировании плана работы художника.

Естественным путём хоть как-то замостить позиции в этой области было бы противодействие именно десакрализации искусства. Когда искомое заведомо уже известно, погоня за вечным обличением материала работы в святую и сокровенную форму станет ненужной, нужно только в крайнем случае критиковать те работы, где святое принижается, либо уничижается.

«Оно вынуждено фактически пренебрегать всеми религиозными и моральными ценностями, так как они редко бывают «развлекательными» и «забавными», подобно вину и женщинам. Поэтому оно все более и более отстраняется от культурных и моральных ценностей и постепенно превращается в пустое искусство, эфимистично названное «искусством ради искусства»; оно аморально, десакрализовано, асоциально, а еще чаще – безнравственно, антирелигиозно и антисоциально…»

Культуролог Питирим Сорокин об искусстве современности

Субъект произведения искусства не резервируется среди разных субъектов реальной жизни, как объект феноменологии Гегеля благодаря логической связи исключается и включается под проектором научной оптики. Субъект художественной картины кино или рисунка, картины живописи это изначально что-то другое. Подлинные коммуникативные акты в трактовке Карла Ясперса, например, зрителя и художника, представляются глубоко личностными и межсубъектными. И противопоставление подлинного и неподлинного общения, и приближение интерпретации коммуникативных связей к трактовке их, как межсубъектных отношений, сближают «философию диалогики» Мартина Бубера с позицией Ясперса. У Бубера встреча «Я» и «Ты» – это, прежде всего, обращение человека к Богу; вопрошание, ожидание ответа. Но такая встреча может пониматься и как диалог, в котором открывается тайна другого человека, когда возможно подлинное межчеловеческое общение. Более вероятно, результативным исследование получится при такой вот коммуникации с творцом, только художественного произведения.

Характерно, что и у Ясперса, и у Бубера подлинная коммуникация – это, в сущности, выход к трансцендентным ценностям, в то время как неподлинное общение – это по сути гетерокоммуникация. У Ясперса «человек массы», находящийся в зоне гетерокоммуникации (ориентация на успех, выгоду, материальный интерес ), не способен на «подлинную» коммуникацию в силу своей безличности, аморфности. У Бубера «подлинное» общение также невозможно в обществе потребления, бюрократии, вещизма, пропаганды и рекламы. Поэтому подмена в «актуальном» искусстве субъекта смысла субъектом из реальной действительности может действительно нести разрушающий эффект. По крайней мере, Модерн и Постмодерн пытались смягчить оттенок воздействия расхожих представлений о вещи в обществе в картинах, сначала используя достаточно сильное отстранение, а потом разложение на категории по принадлежности наиболее видимой там сфере человеческих знаний.

Важнейшей составляющей формирования сакрального ландшафта или модели поведения у человека становится вполне светская популяризация монастыря и иконы, слава о которых доходит до звёзд шоу-бизнеса, они начинают посещать храмовые постройки, носить нательные кресты, вполне отождествляя себя и со святыми традициями, и со святой аурой великих святых даже, как Тупак Шакур, прозванный «Чёрным Иисусом», что придаёт иной раз и всплеск повышенного интереса священнодействиям. Но до сакрального в высшей степени значения это не дойдёт всё-равно [пока], так что же, супергерои, к которым питается всё же сакральное чувство зрителями, действительно серьёзный агент на деле сакрализации субъекта* в художественной культуре (в момент, когда актуализация тем на самом деле принимается во главу угла)?

* При этом любой предмет, созданный человеком, рассматривается нами лишь как материальное тело культуры, точно так же и герой, с помощью каких-то средств или других предметов получающий супер-способности, — продукт массовой культуры. Если перед нами вещь, смысл которой никому не ясен, то она находится за пределами культурных отношений.

Как вписывается история супер-героев в социокультурный контекст?

Особый довесок оценочности для репрезентации героя комиксов и серии фильмов Marvel – это знаменатель специального содержания и контента. Дело в том, что при определённой ограниченности фабулы одной сюжетной линией – получение супер-способностей – продюсеры кино-индустрии не преодолели до сих пор ограниченности образа героя своей архитипичностью. Ни Гамбит, на Каратель, ни, тем более, Тор не смогут никогда вырваться из прицельного, вне лимитов кино-съёмок, пристального внимания к ним специальных служб слежения или органов, желающих их закрепостить, – их заложенное в общественное сознание типичное поведение предполагает всегда примерно один и тот же алгоритм действия, поэтому они крайне предсказуемы.

Для Marvel создание более правдоподобных персонажей – это конкурентное преимущество. Но когда мы говорим, что они чем-то похожи на обычные типы людей, мы говорим немножко о другом. Их целостное восприятие складывается, скорее, по типу теста Майерс-Бриггс, где кто-то командир, а кто-то консул и т.д. Психологическое отношение у актёров на съёмках складывается при контакте с научной спецификой разговора. Фактически, недавно скончавшийся Стэн Ли признал в документальном фильме «Супергерои: Нескончаемая битва», что, хотя он и не разбирался в науке, он пытался придать супер-героям научную достоверность в их поступках на полях поиска викторий среди усовершенствований своих арсеналов оружия.

«Когда Супермен летит, нет никакого объяснения тому, как он это делает», – говорит Ли в документальном фильме. «Но у Тора есть свой молот, и он вращает его так же быстро, как пропеллер. Теперь молоток привязан к его запястью. Поэтому когда молот улетает по направлению к космосу, герой уносится с собой вместе с ним. И как он летит, становится неоспоримым фактом! И в этом разница между нами и конкурентами».

Но есть и другие примеры. «В частности, мы работали с творческой командой над фильмом «Тор: Тёмный мир», чтобы помочь сформировать характер Натали Портман, которая в комиксах является медсестрой, а в фильмах – астрофизиком», – говорит Энн Мерчант, заместитель исполнительного директора управления коммуникаций NAS (Национальная академия наук).

По словам эксперта, цель этого изменения заключалась в том, чтобы подчеркнуть, что они тоже занимаются наукой. Согласно отчёту, опубликованному в 2018-ом году Институтом Джины Дэвис и Фондом Лиды Хилл, численность женщин проигрывает численности мужчин почти в соотношении 2 к 1 в научно-технических, инженерных и математических ролях на телевидении и в фильмах. И хотя, по мнению Мерчант, выбор Портман и обусловлен отсутствием женских ролей, которое может помешать девушкам выбрать карьеру в естественных и точных науках, ощущается больше принципиальность данной актрисы в научных вопросах и стремление идти по курсу, как и остальные до неё.